Форум сайта syroedenie.com

КОМПЛЕКСАТОР. «ИЛЛЮЗОРНОСТЬ» КАРДИОГРАММЫ.

«Им временно выделили старое здание туберкулёзного корпуса на территории горбольницы. Данила-мастер с первых же дней засел за сборку своих необыкновенных приборов и поначалу, вроде бы, никому не мешал. Скорее – наоборот. Когда в соседних с его лабораторией подразделениях отказывал какой-либо прибор и его не мог исправить никакой наладчик – звали Бутенко. Он прекрасно разбирался в технике.
Свой комбайн Бутенко с помощниками собирали по пятнадцать часов в сутки, и к осени шестидесятого работа практически была закончена. Вот по мере её завершения и начали появляться первые признаки разногласий между Данилой-мастером и профессором. По словам Бутенко (ох уж этот выскочка!), комбайн представлял собой уникальное произведение медицинской технической мысли. Аналогов ему якобы не существовало не только в Союзе, но и за рубежом.



Уложенного на специальную кушетку пациента со всех сторон облепливали самыми разнообразными датчиками и получали о больном такую информацию, о которой (по словам всё того же Бутенко) пока не могли и мечтать ни в одной клинике мира.
До сорока параметров, характеризующих состояние организма больно в данный момент, выдавал комбайн! Частоту пульса, величину артериального давления, частоту дыхания пациента, даже количество углекислого газа, расходуемого за один вдох и выдох, – всё фиксировал хитроумный комплекс. Причём содержание СО2 он мог измерять отдельно и в лёгких, и в крови. Много чего мог знаменитый комбайн…
Вот тут-то и показал Данила-мастер, на что он способен! Его диагнозы (поставленные опять же с помощью пресловутого комплекса) пошли в разрез с мнением самых видных специалистов в клинике профессора, людей, годами оттачивавших своё диагностическое мастерство. Первым пострадал заведующий физиологической лабораторией Майер Абрамович Шихман. «Физиолухи у вас там собрались, а не физиологи», – беспардонно резал профессору правду-матку Бутенко. И, что самое ужасное… – Данила-мастер оказывался прав!...
– Настаивайте сколько угодно, – Бутенко ещё раз поправил очки и развернул вытащенную из кармана халата какую-то длинную бумажную ленту с нанесёнными на ней кривыми линиями. – У вас электрокардиограмма, – доктор сделал ударение на первом слове, – а у нас работу сердца больного исследуют с помощью балистокардиографа. Это в десять раз точнее.
– Ну уж, позвольте! Мейер Абрамович от волнения всплеснул руками. – Кем это доказано, что в десять раз точнее? Наглость какая… – Шихман не мог больше сдерживаться. – Вы без году неделя, как собрали свои приборчики, комбайн так называемый… А электрокардиограмму используют во всём мире!
Значит, зря используют! – отрубил Бутенко. Ему нелегко давался этот спор, но отступать он не собирался…
– Чем же он берёт, ваш окаянный баллистокардиограф?.. – вроде с усмешкой спросил как-то Николай Сергеевич доктора, оставшись с ним с глазу на глаз. – Откуда такая точность по сравнению с обычной электрокардиограммой?
– Так у меня же не простой баллистокардиограф. У меня – собственной конструкции, калиброванный! Таких в мире ещё нет…
– Да погоди ты о всём мире, – остудил его профессор. – Тебя послушать, ты только один и родился на свет божий, чтобы лечить. Остальные только калечат.
– Ну не все, конечно, калечат, но многие. К сожалению, – доктор вызывающе поднял голову. – Взять ту же электрокардиограмму – будто всеобщее помешательство какое-то. Вы вдумайтесь, Николай Сергеевич, что она даёт? – Бутенко снял белый колпак и тряхнул зачёсанными назад вихрями. – Отображает электрический импульс, вызываемый сокращением сердечной мышцы, – Константин Павлович постучал полусогнутым указательным пальцем по грудной клетке. Тот самый, который идёт из синусного узла предсердия. Ну и что? Что нам даёт такая картина работы сердца? Это то же самое, если по зажиганию браться судить о работе двигателя. Сработало зажигание – значит, смесь зажглась. И только! Мощность двигателя этим не определишь. И запись этого самого электрического импульса не даёт подлинной характеристики работы сердца.
Видя, как недоверчиво смотрит на него профессор, доктор занервничал:
– Другое дело – баллистокардиограф. Он характеризует самую прямую функцию сердца: его работу как гидравлического насоса! Помехину показалось, что от волнения у Бутенко даже уши порозовели. Ведь что делает сердце? – перекачивает кровь. И то, с какой силой оно это делает, и будет являться важнейшим показателем его надёжности. А калиброванный баллистокардиограф улавливает малейшие смещения грудной клетки при каждом выбросе очередной порции крови, при каждом толчке, производимом сердечным насосом. И даёт точный график этих смещений! А расшифровка этого графика – абсолютно подлинную картину работы сердца. Именно поэтому электрокардиограмма показывает вам стеноз, а баллистокардиограф даёт совершенно другой диагноз!
– Интересно… – как-то задумчиво, глядя за плечо Бутенко, произнёс профессор. – Весьма интересно. Ну, допустим, вы оказались правы. У больного не стеноз, и операция ему не показана. Что вы предложите больному? Чем замените скальпель? Таблетки и уколы моих пациентов, как правило, уже не берут, – несколько секунд оба помолчали.
– Я заменю скальпель углекислым газом, – тихо, но решительно произнёс Бутенко.
– Да слышал я уже от вас эти сказки!.. – отпрянул от него Николай Сергеевич. – Хотелось бы что-нибудь посерьёзнее. Газ, – Помехин, рисуясь, сделал рукой округлый жест, – он, как джин из бутылки, – практически неуловим, и польза его фактически недоказуема.
У Бутенко резко обозначились скулы.
– Зачем мы будем попусту болтать! – в гневе Константин Павлович забыл о рангах. – Идёмте к комбайну. Надеюсь, ваша собственная стенокардия – факт для вас, не требующий доказательств?
Пока шеф устраивался на кушетке комплексатора, подчинённые Бутенко сотрудницы лукаво переглядывались между собой.
– Дышите глубже, – приказал доктор, облепленному датчиками профессору. Помехин задышал. Буквально через минуту он уже зашёлся сухим кашлем. Баллистокардиограф бесстрастно отметил сильный приступ стенокардии.
– Перейдите на неглубокое дыхание, – профессору показалось, что голос доктора доносится откуда-то издалека. Перед глазами поплыли красные круги. Но, перейдя на поверхностное дыхание, Николай Сергеевич почувствовал явное облегчение.
– Лучше стало? – наклонился к нему Бутенко. Профессор согласно кивнул головой.
– Дайте ему немного углекислого газа, – обратился Константин Павлович к сухопарому помощнику. – Как теперь? – снова наклонился к Помехину доктор.
– Полное блаженство, – счастливо улыбнулся тот.
– Так может углекислый газ заменить скальпель? – спросил Бутенко уже вставшего с кушетки Николая Сергеевича. Большие чёрные зрачки Помехина сузились.
– В определённых случаях – вероятно… – негромко, озабоченно оглядываясь на стоящих рядом сотрудников, ответил он.
– И в вашем случае – тоже! – как можно громче заметил Бутенко…».
(Алтухов С.Г. Открытие доктора Бутенко. – Роман в двух частях. Ч. 1. Уничтожение лаборатории. – Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1990. – 256 с.; С.17-23).
Клиника Бутейко http://www.buteykoclinic.ru/.

ОТКЛОНЁННОЕ СОАВТОРСТВО

«Увы, похоже, победил Данила-мастер. Но если так, что же тогда будет с ним, с его вполне вероятной Нобелевской премией?
Он-то – профессор Помехин лечит сердечные недуги с помощью скальпеля! А при бронхиальной астме (в особо тяжёлых случаях) – одним из первых решил отрезать, а затем пришивать снова одно из лёгких. Именно за эту операцию (при её широком распространении) ожидалась заветная Нобелевская! И немало ведь уже лёгких поудалял, чтобы потом прилепить, не соединяя при этом пересечённые у самых корешков окончания нервных волокон. Легче ли от этого стало прооперированным астматикам – вопрос, конечно, проблематичный.
Ну, да астматикам ещё ни от чего существенно легче не становилось. Горбатого, как говориться… А вот слава оказалась громкой. «Отважный учёный – профессор Помехин – не боится рисковать, идёт непроторенной дорогой…» – Так писали. И ещё напишут! Если открытия Данилы-мастера не будет.
Он осторожно намекнул об этом Бутенко. И о перспективах Нобелевской дал понять. Но тот оказался строптивым. Правда, не глупым. В обстановке ориентироваться умел. Видя, что разговор становится чересчур откровенным, в лоб предложил Помехину соавторство. Не я, мол, один сделал открытие, а мы…
Да, добиваться своей цели Бутенко умел. Поделиться открытием… на это решиться далеко не каждый. Этот решился. Лишь бы дать открытию зелёный свет.
Соблазн был велик. «Пробей» они метод волевой ликвидации глубокого дыхания через Москву – слава и признание были бы обеспеченны.
Велик был соблазн! Однако существовало весьма большое «но» – сила морального сопротивления ортодоксальной медицины подобному открытию при попытке внедрить его в повсеместную практику.
Вот отрезает он астматику больное лёгкое – это действие. Видимое, ощутимое, всем понятное, необычайно смелое. А по Бутенко что? Уменьшай себе астматик глубину дыхания. И всё! Да кто же этому поверит! Ну, больные (особенно в приступе) астматики, стенокардики – те ещё сообразят: приступы-то ликвидируются. А те, кто должен дать официальное научное заключение на основе таких фактов, поверят? Да ни в жизнь! Ничего больные не пьют, ничего им не колют. Их даже не режут! И вдруг – вылечиваются… Свалят на что угодно – временный гипноз, краткосрочное самовнушение – но не поверят. Не поверят и не признают. И, зная это, Помехин преодолел соблазн – начисто отверг предложенное соавторство, тем более, что оно его, вполне практический, институт автоматически превращало в нечто непонятное: в институт углекислого газа. Без скальпеля профессор себя не представлял и не хотел представлять.Бутенко он ответил просто: нет! И попросил воздержаться от выступления на учёном совете. Отбросить «вздорную» идею. Не вышло. 11 ноября прошлого года упрямый хохол вылез-таки на трибуну. Обрушился на присутствующих с собранными на комбайне фактами.
Учёные мужи (чёрт бы их побрал!) долго крутили изнеженными носами, но уши-то оттопырили. Нет, нет, да и стали время от времени (вроде бы ненароком) заглядывать в комнату, где находился заветный комплексатор. Кое-кто даже пожелал нам нём обследоваться. Бутенко, конечно, на совете забили – рано, мол, трубить – комбайну без году неделя. Но это пока. А что дальше?...».
(Алтухов С.Г. Открытие доктора Бутенко. – Роман в двух частях. Ч. 1. Уничтожение лаборатории. – Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1990. – 256 с.; С24-25).
Клиника Бутейко http://www.buteykoclinic.ru/.

ИЗЛЕЧЕНИЕ ВЛАСТЬ ДЕРЖАЩИХ ПАЦИЕНТОВ

«…Спасти от психиатрички надёжно могли только власть имущие. Их поддержкой он и постарался заручиться.
Начальника районного КГБ доктор вылечил за несколько занятий. Во время одной из длительных ночных операций по линии его ведомства полковник Свиридов жёстоко простудился. Со временем острый бронхит перешёл в хронический. Приступы астматического удушья становились непереносимыми.
И когда на первом же осмотре Бутенко сначала искусственно вызвал, а потом тут же – без всяких таблеток и уколов – снял тяжелейший приступ, Свиридов поверил в его метод раз и навсегда. Верили, конечно, и многие другие проходившие через руки доктора больные. Но вряд ли они смогли бы в случае нужды вытащить своего спасителя из всё расширяющейся и углубляющейся между ним и шефом пропасти. А Свиридов мог! Это Бутенко знал точно.
Вторым его гарантом от психушки явился не кто иной, как один из самых высоких партийных руководителей области. И, что самое интересное, знакомство доктора с Петровым состоялось именно благодаря профессору Помехину.
Они зашли к нему в лабораторию в самом конце октября прошлого года. Помехин, Мутин и Петров. Профессору не терпелось показать обкомовскому начальству уникальный комбайн. Ну и показали… Насмотревшись на то, как Бутенко с помощниками поднимает с помощью комбайна обречённых больных чуть ли не из гроба, Петров пригласил доктора в отдельный кабинет.
Усевшись на шаткий больничный стул, секретарь молча курил. А затем неожиданно, затушил сигарету, спросил в упор: «Можешь поклясться, что никому не скажешь о моей болезни?» – Бутенко опешил.
– Так можешь или нет?!.
– Разумеется, могу, врачебная тайна… – начал Бутенко. Но Петров, похоже, уже не слушал. Ему важно было рассказать.
– Ты знаешь, странные вещи со мной происходят. Вот уже несколько лет… – Он выдержал паузу. – Встаю утром обычно довольно рано. Зарядку делаю. Водой обливаюсь. И тем не менее такая вялость и разбитость во всём теле – именно с утра, хоть волком вой! Голова трещит, как с перепоя. Давление скачет, сердце барахлит. Потный весь. Надо на работу идти, а я шаг ступить боюсь из квартиры.
Бутенко слушал, не перебивая.
– И что делать, не знаю, – сокрушённо качнул крупной тёмноволосой головой секретарь. – На работе, вроде бы, успокаиваюсь. Но как утро, так всё повторяется! С какими только корифеями с глазу на глаз не советовался. Кандидат медицинских наук лично для меня комплекс утренних упражнений составляет. Занимается со мной каждое утро. Вдох-выдох. Вдох-выдох… – имитируя упражнения, секретарь несколько раз развёл руками в стороны. – Никакого толку. Как стрелка будильника к шести утра подползает, меня аж дрожь берёт. – Вадим Дмитриевич снова замолчал, испытующе глядя на внимательно слушающего доктора. – Может, ты со своим комбайном мне поможешь? – прервал он, наконец, затянувшееся молчание.
– А вы знаете, – что-то прикинув в уме, отозвался Константин Павлович. – Я, пожалуй, и в самом деле смогу вам помочь. Только вы, – Бутенко подметил, – раз уж взяли с меня клятву, постарайтесь отнестись к моим советам абсолютно серьёзно. Какими бы странными они вам на первый взгляд ни показались.
Секретарь приподнялся со стула.
– Покажите-ка ещё раз, как учит вас дышать во время утренней зарядки ваш кандидат?
– Вдох, – Петров поставил ноги на уровне плеч и широко развёл руки в стороны, набрав полную грудь воздуха. – Выдох, он свёл руки вместе. – Выдох, – руки взлетели над головой, – выдох… Вот опять, – Петров внезапно побледнел и схватился за сердце. – Опять головокружение. Неужели нет никакого выхода?!
– Есть, – загадочно усмехнулся Бутенко.
– Какой?
– Спустите его с лестницы!..
– Кого?
– Вашего кандидата медицинских наук, – невозмутимо продолжал доктор.
– Как, когда?.. – недоумевающе спросил секретарь.
– Когда придёт в очередной раз проводить зарядку, тогда и спустите. – Бутенко обхватил левой рукой точеный подбородок. – Он же вас раздышивает. Во время каждой утренней зарядки раздышивает и гробит! На мой взгляд, – доктор убрал ладонь от подбородка, – это диверсия.
– Что значит раздышивает? Почему диверсия? – Петров подошёл к Константину Павловичу вплотную. На его напрягшей шее отчётливо пульсировала венозная жилка.
– Вы знаете, что даёт только один глубокий вдох? – Бутенко жестом правой руки предложил секретарю снова сесть. – Он выводит вас из строя как минимум на пять-семь минут. На то время, которое потребуется для восстановления излишне удалённого из организма углекислого газа. Один глубокий вдох. А во время такой зарядки вы их сколько сделаете? То-то…– Неужели глубокое дыхание ведёт к столь тяжёлым последствиям! – ошеломлённо и явно не особенно доверяя переспросил Вадим Дмитриевич.
– Не будем терять времени, – как всегда загораясь, когда речь шла о его открытии, произнёс Бутенко. Один маленький эксперимент, – он вынул из кармана халата хронометр. – Подышите-ка, как можно глубже.
Секретарь, покачивая головой и всем своим видом показывая, что воспринимает происходящее не более как шутку, сделал несколько глубоких вдохов.
– Ещё подышите! Поглубже, поглубже, – не давал ему остановиться доктор. Через две минуты Петров не выдержал.
– Не могу больше, – отчаянно прохрипел он, – боль в голове, звон какой-то. И сердце колет, – жилка на его набухшей шее запульсировала ещё сильнее.
– Хорошо, – смилостивился внимательно наблюдавший за пациентом доктор. – А теперь наоборот – постарайтесь уменьшить глубину дыхания. Как бы затаиться…
Бутенко видел, как по мере затаивания начинали сходить синюшные пятна с отёчного лица Вадима Дмитриевича.
– Ну как? – задал он в свою очередь вопрос подопечному.
– Лучше. Вы знаете – намного лучше!.. – Петров с удивлением поднял на него прояснившиеся, будто с них сняли плёнку, повеселевшие глаза.
– Нужно ещё доказывать «пользу» глубокого дыхания? – Чуть насмешливо поинтересовался доктор.
– Пожалуй, нет, – медленно протянул Петров. – Аргументы весьма доходчивы. Но как вам удалось?..
– А это другой вопрос, – перебил его ликующий Константин Павлович. – Совсем другой. Это уже теория…
Он посвятил секретаря в суть дела. Объяснил, как надо упражняться дома. И буквально через две недели услышал от него: «Спасибо, дорогой Константин Павлович. От всей души спасибо! Прошли мои чертовы приступы. Совсем прошли. А кандидата своего я и в самом деле – того… Больше не появляется, – и уже на прощание, крепко пожимая руку доктору, с чувством заметил: – Если вам когда-нибудь потребуется моя помощь, обращайтесь. Всегда поддержу!»
Сдержал слово секретарь. Доктору передали задним числом, как принял Петров Помехина с предложением поместить Бутенко в психушку.
(Алтухов С.Г. Открытие доктора Бутенко. – Роман в двух частях. Ч. 1. Уничтожение лаборатории. – Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1990. – 256 с.; С31-34).
Клиника Бутейко http://www.buteykoclinic.ru/.

ДОКЛАД ОБ ОТКРЫТИИ БОЛЕЗНЕЙ ГЛУБОКОГО ДЫХАНИЯ.
ИСТОРИКО-БИОЛОГИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ УГЛЕКИСЛОГО ГАЗА.

«Два года назад, 11 ноября – сразу после отшумевших праздников, собрался учёный совет, на котором Константин Павлович публично во весь голос заявил о своём открытии болезней глубокого дыхания. Это было не голословное выступление. За спиной у Бутенко стояли восемь лет каторжного труда, ушедшие на поиск наиболее весомых доказательств своей правоты, сотни вылеченных от астмы, гипертонии, стенокардии. И самое главное – в его арсенале имелся комбайн, давший возможность математически точно воспроизводить картину выздоровления пациентов.
В Новосибирске он собрал его полностью, но многие экспериментальные данные были получены ещё в Москве, в лаборатории при кафедре академика Дариева…
Пытливо рассматривали коллеги вывешенные им на доске таблицы. Особенно поражала одна, к которой в нижней седьмой по горизонтали колонке белым по чёрному значилось: СМЕРТЬ.
– «Состояние организма и критерии вентиляции лёгких по Бутенко К.П.» – развернувшись в председательском кресле, монотонно прочёл вслух профессор Помехин.
– С помощью этой таблицы, – Константин Павлович подошёл к плакату, – можно легко проследить семь так называемых ступеней человека к смерти или, – он нарочито задержал окончание фразы, – или к максимальному здоровому долголетию… – Бутенко смущённо улыбнулся. – А если хотите, то по нынешним скромным жизненным меркам – почти к бессмертию.
В зале недвусмысленно захихикали. На задних рядах начали откровенно перешептываться.
– Я вижу, моё сообщение о роли дефицита углекислого газа в организме, как основной причине многих, наиболее распространённых сегодня болезней вызывает недоуменнее, – стараясь не обращать внимания на протестующие выкрики сидевшего в предпоследнем ряду заведующего лабораторией физиологии Шихмана, нахмурился доктор. – Но давайте несколько отвлечёмся. И посмотрим на углекислый газ не с негативных, сложившихся на данном этапе, позиций. А оценим его давнее историко-биологическое значение.
Из чего состояла атмосфера земли всего несколько миллиардов лет назад? Бутенко коснулся указкой крайнего чертежа на доске, на котором сначала шли почти параллельно (одна под другой), а потом переплетались и менялись две разноцветные линии. – Она состояла в основном из углекислоты и недоокисленных продуктов. Кислород практически отсутствовал.



– Здесь не курсы ликбеза, – вполголоса подал реплику Шихман. Профессор Помехин с деланной строгостью постучал по графину.
– Выходит, что жизнь-то возникла в бескислородной среде, – Бутенко провёл указкой по верхней фиолетовой линии, показывающей процентное содержание углекислого газа в той давней земной атмосфере. – Свободного, активного, кислорода не было вообще.
Когда развились растения и животные, они начали поглощать углекислоты больше, чем её выделялось вулканами, гейзерами и прочее.
Он рассказал присутствующим о том, что огромные запасы углекислоты оказались съеденными растительностью и унесёнными под осадочные породы, образовав торф, сланец, уголь, нефть, почву.
И всё это оказалось засыпанным космической и земной пылью.
– Но об этом можно узнать из учебников за среднюю школу, – вызывающе бросила полногрудая рентгенолог.
– Верно. Можно узнать из учебников. Вот я и советую вспомнить, что вместо имевшихся в прошлом в земной атмосфере семидесяти, а в более ранние периоды и девяноста процентов углекислого газа в настоящий момент в воздухе осталось всего три сотых процента! Ничтожная доля, – Константин Павлович сосредоточился на группе с интересом слушавших его молодых медиков, расположившихся в левой части зала. – Если эта доля исчезнет, то жизнь на земле прекратиться: растениям нечем будет питаться, человеку нечего будет есть. Вот какова историческая ретроспектива.
Всё это он вылил на головы слушавших, словно ушат холодной воды. Помехин неодобрительно поморщился. Он чувствовал, куда клонит Бутенко.
Его вводная речь на учёном совете была всего лишь увертюрой. «Концерт» начался несколько позже, когда он перешел к анализу таблицы, где в последней колонке было выведено – «смерть».



– Атмосфера земли сейчас резко изменилась. Однако, клеткам животных и человека по-прежнему надо шесть с половиной процентов углекислоты и всего два процента кислорода; вот в этой таблице, – Константин Павлович заскользил указкой по средней, горизонтальной, колонке, – показана норма альвеолярного углекислого газа для здорового человека. Но, обратите внимание, – указка замерла посредине строки, – такой процент углекислого газа имеют только люди, способные после обычного выдоха без особого усилия задержать дыхание на одну минуту. Иначе говоря, контрольная пауза у них равна шестидесяти секундам. А многие ли из сидящих здесь имеют такую контрольную паузу?
Медики в левой части зала принялись энергично зажимать носы. Но ни одному из них не удалось без напряжения задержать дыхание после выдоха даже на двадцать секунд.
– У меня двадцать пять, – покраснев от напряжения, выкрикнул Шихман.
– У вас не двадцать пять, а едва ли десять секунд наберется. Вы просто глотали воздух ртом после задержки. Это уже не контрольная, а, скорее всего, максимальная либо даже передержанная пауза. Контрольная пауза предполагает настолько легко осуществимую задержку дыхания после обычного выдоха, по завершении которой вы ни в коем случае не должны вздохнуть более глубоко, чем до начала измерения паузы.
– Ясно теперь, уважаемые коллеги, насколько прост данный тест? – Бутенко торжествующим взглядом обвёл наполовину заполненные ряды. – Даже самым молодым не удалось превзойти контрольной паузы в пятнадцать секунд. Следовательно, у всех остальных она колеблется в пределах восьми-девяти секунд. А вот у доцента Никифорова всего четыре секунды.
– Не хочу пугать Владислава Ивановича, но… – Бутенко провёл указкой по второй снизу горизонтальной колонке. – Ниже трёх с половиной процентов содержания углекислоты в организме, к сожалению, наступает смерть.
– Кем это доказано? – нервно вскрикнул отечный, с нездоровым цветом лица Никифоров. В зале встревожено загудели.
– Вы бы поаккуратнее с подобными выводами, – вроде бы умиротворительно, но одновременно и предупреждающе подал голос Помехин.
– Таблица критериев вентиляции лёгких основывается на данных, полученных с помощью комплексатора! – твёрдо произнёс Бутенко. В его широко открытых бледно-голубых глазах появились знакомые профессору льдинки. Безусловно, имеет место определённое усреднение. Но, в общем, картина довольно точная. И она говорит, – Константин Павлович повысил голос, – о том, что здоровых людей с нормальным дыханием среди нас практически нет! Впрочем, это естественно. Годами по радио и телевизору, на уроках физкультуры нам твердили и твердят – дышите глубже. А глубокое дыхание удаляет из организма це о два… Какая тут может идти речь о шести с половиной процентной норме? Четыре – максимум для большинства присутствующих.
– Четыре процента, шесть процентов, извините нас, пожалуйста, – поднялся из-за покрытого зелёным сукном стола президиума учёный секретарь. – Но всё это для нас, грешных, выглядит довольно абстрактно. Вот у вас там, – он повернулся к таблице критериев вентиляции лёгких, – на седьмой ступеньке смерть обозначена. А над ней – предыдущая колонка – три с половиной процента углекислого газа. По-вашему – нечто вроде входных ворот на тот свет. Но ведь живут же люди и с таким содержанием углекислого газа. И по долгу живут. Почему же нужно себя ломать и всем стремиться к вашей голубенькой, столь расхваленной норме? Вмешиваться в работу дыхательного центра – это, знаете ли… Всё равно, что приняться регулировать температуру собственного тела или кровяное давление, – секретарь уловил одобряющий кивок Помехина и с победным видом сел на место.
Бутенко молча упёрся указкой в пол и покачнулся с пяток на носки.
– Живут, конечно, люди и с контрольной паузой в пять секунд, что соответствует трём с половиной процентам содержания це о два в организме. Точнее – в альвеолах лёгких. Живут… Но, как правило, все же не так долго. А главное, – он постучал указкой по предпоследней колонке таблицы, – это практически всегда нездоровые люди. У них что-нибудь да болит! И поверьте – больной будет грешить на что угодно, но никогда не додумается, что, зачастую, основной причиной его болезни является глубокое дыхание.
Учёный секретарь что-то деловито записывал в протокол.
– Спросите любого гипертоника, от чего у него гипертония? – Бутенко снял очки и сунул их в карман. – Скажет – от слабого сердца, от перегрузок на работе и – ни в коем разе не вспомнит о дыхании!.. А между тем, – Бутенко развернулся к переглядывающимся между собой членам учёного совета, – механика довольно проста.




Чем вызвана гипертония? Изменением кровеносных сосудов. Они сузились, и давление в них, естественно, поднялось. Но почему сузилось? Да потому, что природа поскупилась, когда, не предвидя столь резкого изменения земной атмосферы, оставила нашему организму для забора атмосферного воздуха и выброса переработанных газов одни и те же каналы.
В момент появления млекопитающих на земле это было нестрашно. Вдохнул воздух, насыщенный углекислым газом, и выдохнул то, что не использовалось в организме. А сейчас каждый глубокий вдох несёт с собой двадцать один процент кислорода и только три сотых процента це о два. Но нужно-то нашим клеткам шесть с половиной процентов! Глубокий вдох, постоянно, влечёт за собой и глубокий выдох. На выдохе уходит лишний, не использованный кислород, но он уже, увы, уносит, вымывает из организма крайне дефицитный нынче це о два.
Учёный секретарь перестал записывать и демонстративно отложил в сторону коричневую кожаную папку.



– Однако организму це о два нужен позарез, и он начинает принимать свои меры – спазмирует каналы. Сжимает их с помощью гладкой мускулатуры. Старается не выпустить жизненно необходимый углекислый газ в атмосферу. Тут и начинается. Спазмируются дыхательные каналы – приступ удушья у астматика. Спазмируются кровеносные сосуды – гипертония.
Глубокодышащий человек попадает в замкнутый круг. Чем сильнее дышит, тем больше усиливается вентиляция лёгких, а значит – вымывается це о два. В ответ – спазм сосудов, ощущение нехватки воздуха и… ещё более глубокое дыхание. Плюс – эффект Вериго-Бора, – Константин Павлович на секунду остановился, – при нехватке це о два поступивший в организм с атмосферным воздухом кислород более прочно соединяется с гемоглобином крови и, соответственно, кровь с большим трудом отдаёт крепко сцепленный кислород нуждающимся в нем тканям, вызывая тем самым всё то же кислородное голодание…



Много ещё чего высказал Бутенко на том памятном учёном совете. Пояснил, например, что причиной тех же кишечных колик, а впоследствии – язв и гастритов тоже являются спазмы гладкой мускулатуры кровеносных сосудов и самого кишечника, вызванные глубоким дыханием.
– Предположим, что в ваших доводах есть доля истины, – решил вмешаться Помехин. – Но каков же выход? Правильно ведь вам тут замечали товарищи (он покосился на учёного секретаря): мы не можем регулировать по своему усмотрению, скажем, температуру собственного тела. Как же прикажете быть с дыханием?
– Дыхание поддаётся тренировке, – доктор покрепче сжал указку. – Для этого мной и разработан метод волевой ликвидации глубокого дыхания.



Он перечислил, сколько и каких больных уже освоили его методику. Показал на диаграммах достигнутые результаты. И, в конце концов, Помехин вынужден был заявить, что доклад получился интересным и исследования, без сомнения, необходимо продолжить!..
Сказать-то он сказал, но вскоре одумался.
Посоветовавшись со своими приближёнными, профессор скорёхонько смекнул, что признание метода ВЛГД, а следовательно, и открытия болезней глубокого дыхания, ставит перед ним суровую альтернативу: либо они берут на вооружение заявленный Бутенко метод, либо продолжит оперировать без разбора и астматиков и сердечников. И тогда, особенно в случаях с летальным исходом (а таковы у них, увы, не редкость), все они, по сути дела, становятся кандидатами на скамью подсудимых, поскольку в законе, предусматривающем врачебную ответственность, довольно чётко оговорена подобная ситуация: за смерть больного, наступившую в результате действий врача, которую можно было предотвратить другими, известными и признанными способами лечения, медик несёт уголовную ответственность.
Ну, а поскольку отказываться от операций, избегаемых на методе ВЛГД, ни Помехин, ни его единомышленники не собирались, а перспектива идти под суд их тоже не устраивала, выход оставался один: поставить глухую и как можно более высокую стену на пути метода и его автора».
(Алтухов С.Г. Открытие доктора Бутенко. – Роман в двух частях. Ч. 1. Уничтожение лаборатории. – Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1990. – 256 с.; С.66-75).
Клиника Бутейко http://www.buteykoclinic.ru/.

ПЕРВЫЕ ИСЦЕЛЁННЫЕ ПАЦИЕНТЫ!..

«…Константин Павлович вспомнил одного из своих самых первых пациентов в Новосибирске. Ещё не закончили монтировать комбайн, но уже вели кое-какие исследования. К Бутенко зачастил непонятно каким образом прослышавший про чудесный метод ответственный сотрудник Новосибирского документального кино.
Христом богом умоляла спасти лежавшего у Помехина в ожидании приговора своего давнего друга, тоже «киношника», Геннадия Ходакевича. К сорока девяти годам тот успел уже перенести два инфаркта, и неизбежный конец казался абсолютно неотвратимым.
Поднявшись в палату Ходакевича, Бутенко осмотрел пожелтевшего от многодневных вылеживаний на кровати больного. Тяжело дышащий, с измученными глубоко запавшими печальными глазами Ходакевич был крайне плох. Стопроцентной гарантии в успешном исходе, даже при помощи метода, доктор дать не мог. А провал обернулся бы для него двойной катастрофой.
Во-первых, Помехин поднял бы невообразимый шум по поводу того, что Бутенко самовольно взялся за его больного, и вот… Во-вторых, дискредитировался метод. Но чуть живой Ходакевич смотрел на него с такой безмолвной мольбой, что доктор не решился отказать.
– Приподнимитесь, пожалуйста, – негромко предложил Бутенко. Геннадий Алексеевич со слабым стоном опустил на пол подрагивающие ноги.
– Я не имею права заниматься вашим лечением, поскольку вы закреплены за Николаем Сергеевичем, – отчётливо выговаривая каждое слово, произнёс доктор. Ходакевич устало привалился к спинке кровати. – Я мог бы попробовать вам помочь, – Бутенко на секунду замялся, – так сказать, неофициальным образом. Вот так же, как и сейчас, – поздно вечером. Или ночью.
– Попробуйте, – прошелестел Ходакевич. – Очень вас прошу! В палате я часто бываю один. А если нужно, найдём в коридоре укромное местечко. Хоть немного ещё пожить хочется! – добавил он.
– Ну что же… – Константин Павлович решился. – Давайте приступим. Первый вопрос: как вы думаете, отчего у вас болит сердце?
– Так ведь работа кинодокументалиста, – живо откликнулся Геннадий Алексеевич, – то же самое, что и журналистика: сплошные стрессы и конфликты. Сорок восемь для нас, зачастую, – предельный возраст.
– Вы болеете от того, что глубоко дышите! – категорически прервал его доктор. Это самое главное. Сумеете нормализовать дыхание – будете жить.
Глубокодыхательная проба дала наглядный результат.
– Поняли теперь, к чему ведёт глубокое дыхание? – Константин Павлович наклонился к приходящему в себя Ходакевичу.
– Да я бы – со всей душой. Но как это сделать? – почти прохрипел посиневший Геннадий Алексеевич. – Если что получится. Уж я бы такой фильм про ваш метод отгрохал! Чтобы все знали.
– Должно получиться, – прислушался к шагам дежурной медсестры в коридоре Константин Павлович. – Техника-то в общем не сложная. Зато воля большая нужна. Прежде всего – удобная поза. – Доктор придвинул к кровати единственный стул. – Сядьте-ка вот сюда. Разогнитесь. Спина прямая. Ноги чуть ближе к столу. Руки положите на колени, свободно. Следите, чтобы они не пересекались.
– А почему? – поинтересовался Геннадий Алексеевич.
– Чтобы не было пересечений биополей, – загадочно пояснил Бутенко. – Голову! Голову держите прямей, – он положил пациенту руку на затылок. – Так, чтобы выдерживалась прямая линия с позвоночником. А теперь, – Константин Павлович сел на кровать перед Ходакевичем, – подтяните живот – это поможет принять правильную осанку. Затем отпустите его и максимально расслабьтесь. Да не так! Не надо сгибаться и сутулить плечи. Полное расслабление при сохранении осанки.
– Как же я расслаблюсь? – выдавил напрягшийся Ходакевич.
– Расслабление через напряжение, – поспешил успокоить его Бутенко. – Втянули живот – напряглись. Отпустили – расслабились. И вот в такой позе, расслабившись, – после обычного выдоха – зажмите пальцами нос, – добавил Константин Павлович, усадив, наконец, Ходакевича, как положено. – Глаза при этом следует предельно поднять кверху, а голову держать прямо. При первом же желании вдохнуть, нос освободите. А я засеку.
Контрольная пауза оказалась совсем мизерной. Каких-то три секунды.
– И о чём это говорит? – поинтересовался заворожено наблюдающий за доктором Ходакевич.
– О том, что дышите, как паровоз! – отрезал Бутенко. – А нужно по-человечески, не захватывая лишние литры воздуха.
– В этом зажимании носа и весь ваш метод? – Ходакевич растянул в полуулыбке тонкие губы.
– Только для кретинов, – строго осадил его Бутенко. – Метод состоит в постепенном уменьшении глубины дыхания. По-сте-пен-ном, – Константин Павлович выразительно поднял ладонь. Через каждый час садитесь в эту позу и минут по десять-пятнадцать тренируйтесь. По мере тренированности время можно увеличивать.
– Ну вот я сел, и что теперь? – Геннадий Алексеевич уставился на доктора.
– А теперь прислушайтесь к своему дыханию, – предложил Бутенко. – Слышите, как вы сопите? А надо дышать тихо-тихо. – Доктор поудобней устроился на кровати напротив больного. – Вдыхаем понемногу, чуть-чуть. Выдох произвольный, дышим так, чтобы ни грудь, ни живот не колыхались. Чуть-чуть. Если вы в методе, то вскоре почувствуете, как по телу разливается приятное тепло. И всё делать на максимальном расслаблении. Втянули живот – напряглись, отпустили – расслабились.
– А мне и в самом деле стало жарко, – обрадовано откликнулся старательно выполнявший все указания доктора пациент. – И на сердце как-то хорошо-хорошо.
– Ну вот, – озабоченно взглянул на часы, поднялся с кровати Бутенко. – Старайтесь. Но помните – задержка дыхания не лечит. Лечит уменьшение глубины дыхания. А измерение паузы предназначено для контроля за состоянием. Сейчас у вас три секунды – крайне плохо! – доктор невольно поморщился. – На тридцати станет гораздо легче. Ну, а добьетесь шестидесяти секунд, выйдете отсюда практически здоровым человеком.
Не одну ночь, стараясь быть незамеченным, приходил доктор к Ходакевичу – тот оказался способным учеником. Уже к четвёртой встрече показывал блестящие результаты. На радостях пытался даже попрыгать, хотя до этого боялся любого резкого движения. Так быстро продвинуться в освоении метода ему помогла огромная жажда жизни…
…Человек, который получил от метода значительное облегчение, но в дальнейшем никому об этом не рассказал, в конце концов сам начинал забывать его. Раздышивался. И вновь возвращались прежние болячки. И только альтруисты достигали с помощью метода [ВЛГД] устойчивых результатов».
(Алтухов С.Г. Открытие доктора Бутенко. – Роман в двух частях. Ч. 1. Уничтожение лаборатории. – Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1990. – 256 с.; С.86-91).
Клиника Бутейко http://www.buteykoclinic.ru/.

РОКОВАЯ ЖЕНЩИНА…

«…дверь лаборатории неожиданно распахнулась и двое мужчин под руки ввели в комнату скрючившуюся в сильнейшем приступе старушку. Голова женщины моталась из стороны в сторону, сухие руки непрерывно подрагивали.
– Вот она, голубушка. Легка на помине. – Бутенко закатал повыше локтя расправившийся было левый рукав халата и быстрыми шагами направился к посетительнице.
– Опять привезли? – несколько взвинчено спросил он у обутого в подшитые валенки грузного сопровождающего. – Все снова да ладом?
– А куда ж нам деваться, Константин Павлович? – слезливо промолвил опечаленный родственник. – Одна надежда на вас. Так плохо ей последнее время стало. Так плохо! И никакие лекарства и больницы её не берут. Хуже и хуже.
– Ну что же, Валентина Афанасьевна, – обратился Бутенко к Греховой, – прошу в мой кабинет. Однако хочу напомнить вам, уважаемые, – добавил уже и для её сопровождающих. – Если вы так будете относиться к методу, никакого толку не будет. Более того – возможен даже отрицательный эффект. Четвёртый раз за полтора года – это же надо! – направляясь к кабинету, Бутенко удручённо покачал головой…
– Так как мы должны снимать приступ астмы? – строго спросил глотающую ртом воздух старушку Константин Павлович, когда они вместе с Вороновой усадили её на стул в его крохотном кабинете. Валентина Афанасьевна подняла на него беспомощные глаза и безудержно раскашлялась.
– Наталья Степановна, пожалуйста, помогите больной, – предложил Бутенко. Воронова решительно принялась разгибать сгорбившуюся пациентку.
– Закройте рот! Плечи прямее, прямее, – командовала она. – Постарайтесь расслабить живот и затаите дыхание. Дышим чуть-чуть. Не затягивая воздух, как насосом. Чуть-чуть. – Она обошла силящуюся выполнять её указания старушку сзади и ловким движением обеих рук обхватила сильными, тренированными пальцами её ходящий ходуном живот, захватывая большим и указательным пальцами частично и низ вздымающейся и опускающейся грудной клетки. – Уменьшайте глубину дыхания. Каждый следующий вдох меньше предыдущего. Дышите только носом. Расслабьтесь, расслабьте живот, – Воронова почувствовала, что больная начинает выполнять её советы. Живот размяк, колебания диафрагмы заметно уменьшились. Вскоре Валентине Афанасьевне стало заметно легче, и Бутенко препроводил её на спецкушетку.
– В общем-то, вы уже неплохо научились снимать приступы, – похвалил доктор Воронову. Наталья Степановна осторожно убрала выбившуюся из-под накрахмаленного колпака прядку. – Только… – доктор затянул паузу, – не увлекайтесь особенно этим придерживанием живота и грудной клетки. Можно, конечно, в какой-то момент помочь больному. Но он должен уяснить главное: приступ, да и вообще все астматические проявления ликвидируются не задержкой, а именно уменьшением глубины дыхания путём расслабления диафрагмы!
– Ну я же ей об этом сказала, – чуть смущенно откинулась Наталья Степановна. В её широко открытых, в упор рассматривающих доктора глазах читался живой интерес. – А что это за женщина? Почему ребята о ней вспомнили?
– Грехова? Здесь особый случай. Сейчас объясню. – Он отлучился, посмотрел, как ведёт себя пациентка, лежащая на спецкушетке у комбайна, и вновь вернулся в свой кабинетик.
– Валентина Афанасьевна – роковая женщина… Это уж точно, – подтвердил он, заметив в глазах собеседницы удивление. – Из породы тех, кто сначала превозносит метод до небес, а после, в результате собственной же безалаберности, начинает его нещадно дискредитировать. Просто кошмар какой-то.
Грехова появилась у нас впервые в прошлом году. Её внесли в лабораторию на руках, задыхающуюся, скрюченную. Семидесятилетняя старуха, да и только. А ведь ей лишь недавно минуло пятьдесят четыре…
Константин Павлович опять выглянул из кабинета и что-то сказал находившемуся поблизости Коле.
– Инвалид первой группы в свои пятьдесят два, она имела традиционный букет. Астма, гипертония, стенокардия, геморрой, колит, гастрит, суставной полиартрит. Ей так сводило руки, что разогнуть их сама она была не в состоянии.
Ну сняли у неё приступ. Обследовали на комбайне. Содержание углекислого газа в лёгких около трёх с половиной процентов. Дышит ртом – аж ветер гуляет по комнате. Записали анкетные данные. Врачебный осмотр. Всё, как положено. Начинаю беседовать. – Бутенко устало улыбнулся. – От чего, спрашиваю, у вас астма, как вы думаете?
– Э, миленький! Простыла как-то здорово. С того и началось…
– Ну а гипертония, стенокардия от чего возникли? – допытываюсь.
– Так это у меня работа такая нервная, – отвечает. – Чего вы хотите от учителя?
– Хорошо, – говорю, вот вам только что сняли астматический приступ. Давайте чуть-чуть глубже подышим. И посмотрим, что вы почувствуете. Одной минуты она не выдержала! И кашель тут же появился, и спазмы удушья, и, как она выразилась, кровь в висках застучала. Плюс – рези в желудке. У неё ведь колит и гастрит. Посоветовал уменьшить глубину дыхания – сразу всё утихло.
– То-то, говорю, уважаемая Валентина Афанасьевна. Запомните раз и навсегда: все ваши беды от глубокого дыхания! – Грехова поначалу глаза от удивления закатила. Но когда растолковал ей, что к чему, да показал, как именно нужно входить в метод, самой снимать приступы, вроде бы, ухватила. Заслуженный учитель РСФСР, как-никак!
– Ну и хлебнули мы с этой заслуженной лиха, – досадливая гримаса исказила лицо доктора. – Не дай бог никому другому!.. С тех пор я всех учителей, режиссеров и прочих деятелей словесного и творческого диктата боюсь, как чёрт ладана. – Наталья Степановна, не удержавшись, прыснула.
– Метод она схватила довольно быстро, – вспоминал Бутенко. – За месяц избавилась практически от всех болячек. Паузу подняла с четырёх секунд до тридцати семи. Это стабильно. Временами и за сорок доходило. А за сорок и полиартрит частенько отступает. Руки у неё стали разгибаться. Колиты, гастриты перестали донимать. Астма уже к двадцати пяти секундам почти отступила. Даже на вид наша старушка помолодела. Теперь уже и старушкой-то её неудобно стало называть. Женщина лет сорока пяти от силы. – Воронова уловила в голосе Бутенко гордость.
«Это кто же открытие от народа скрывает? – забушевала Грехова. Темперамент заслуженной деятельницы проснулся. – Если бы случай не свёл моих родственников с вашим бывшим пациентом, мне бы сейчас уже ничего, кроме двух метров земли, не требовалось! Сколько лет я по больницам мытарствовала. До первой группы инвалидности докатилась. Да я во все райкомы, обкомы! Хрущёву буду писать. В Организацию Объединённых Наций… Любую стену проломлю, а добьюсь признания метода» – так разбушевалась.
Грехова действительно сдержала слово. В Новосибирский обком, в ЦК КПСС, Хрущёву и даже в ООН полетели письма. «В то время, как ежедневно умирают от неизлечимых болезней тысячи людей, у нас в городе официальная медицина держит в безвестности мощнейшее оружие борьбы с человеческим недугами. Покарать виновных. Предоставить средства для широкого внедрения в практику». Копии она присылала мне.
– Ну и что же тут плохого? – Наталья Степановна взяла за руку загрустившего Бутенко.
– Плохо? – Константин Павлович осторожно освободил руку. – То, что именно после этих писем я вывел для себя одно правило: не доверять полностью больным, скоропалительно начинающим восхвалять метод.
Поймите меня правильно, – доктор расправил плечи: он всегда очень тщательно следил за осанкой. – Я не против восторженных и активно действующих сторонников. Я как раз считаю, что их не хватает: большинство излеченных больных, что называется, помалкивает в тряпочку. Но Грехова (а потом у неё нашлись и последователи) очень ярко показала истинную цену слишком скороспелых фанатов метода.
Через пару месяцев, почувствовав себя достаточно хорошо, полностью прекратила всякие тренировки! Сама потом мне каялась. – Доктор принялся рассматривать поданную ему Колей ленту с записью кардиограммы Валентины Афанасьевны.
Несмотря на то, что мы предупреждаем больных, и её я сам предупреждал: бросите тренировки – значит, предадите метод. А он, естественно, предаст вас: тут же вернуться все болезни. Но куда там, – доктор безнадёжно махнул. – В одурманенных глубоким дыханием головах в память о методе остаются только одни задержки дыхания. Не все, конечно, забывают. Но учителя и режиссеры – особенно! Трудно им, вероятно, чему-то учиться. Сами привыкли учить.
– Так Грехова (со слезами мне потом исповедовалась) через два месяца даже и паузы-то перестала мерить, не то что, как положено, тренироваться. А пауза, – Бутенко с недовольным видом, рассмотрев явное ухудшение, отложил в сторону кардиограмму Валентины Афанасьевны, – штука весьма показательная. И я твердил об этом на занятиях заслуженной учительнице! Сегодня она сорок секунд – и самочувствие хорошее. Через неделю-другую, если не тренируешься, глядишь – уже меньше тридцати. Но самочувствие по-прежнему ничего себе. Однако человек уже не только бросил тренировки, он и паузу лениться мерить. И по-прежнему, исходя из вроде бы нормального самочувствия, считает, что у него – сорок секунд.
Воронова слушала, боясь пропустить хоть одно слово. В таких беседах оттачивалось мастерство методиста.
– А пауза уже – к двадцати. Затем – ещё ниже. И наконец, – Бутенко тряхнул свернувшейся бумажной лентой и стукнул кулаком по столу, – пройдена запретная зона! Содержание углекислого газа в организме понизилось до критической точки. Мгновенный коллапс, и ещё вчера чувствовавший себя сносно наш бывший пациент уже мучается в сильнейшем приступе своей болезни, о которой он уже и думать-то забыл. И первая мысль, которая приходит к нему от вновь навалившихся мучений, не о том, что же я, мол, такой-сякой, тренировки-то давным-давно забросил. За что и наказан. Увы! – Доктор принялся было аккуратно скручивать бумажную ленту, но тут же с раздражением отбросил её в угол стола. – Увы, первая мысль, приходящая в оглупевшую вновь углубившимся дыханием голову: «Выходит, метод ВЛГД в моём случае не работает!» Понимаете? – доктор ухватил Наталью Степановну за край распахнувшегося халата. – Не он, разлюбезный, лентяй. А метод, видите ли, при его болезни не срабатывает! Два месяца работал, а теперь не срабатывает.
Так и наша бабушка Грехова. Забросила занятия. В один прекрасный день скорчилась от приступа. Естественно, «скорая», стационар, коечка. Добрые тёти в белом пичкают до рвоты таблетками. Укольчики по нескольку раз в день. А бабушке (в период обострения она уж точно выглядит бабушкой) всё хуже и хуже. «Попробовала я, – говорит мне после, – и в больнице методом заниматься. Зажимаю нос сколько могу. Но как отпущу, кашель душит и душит».
– Пожалуйста вам – заслуженный деятель! – Бутенко до хруста сжал пальцы. – Хотя внушали ей, объясняли – не нос надо без конца зажимать, а уменьшать глубину дыхания. Злоупотребление задержками приводит к чрезмерному раздыхиванию. Симптомы болезни усугубляются. Всему есть мера.
– И чем же закончился её рейд по больницам? – поторопилась услышать окончание поучительной истории Наталья Степановна.
– А чем же он мог закончиться? – Константин Павлович разжал пальцы. – Астму медикаментозная медицина пока не вылечивает. И не вылечит никогда! – добавил убеждённо. – Потому что не знают её истинную причину – глубокое дыхание. Худо стало старушке. Завещание уже принялась было родственникам диктовать. Ну те и переполошились: поехали, дескать, снова к Бутенко. Грехова глазки в потолок: «Зачем? Я уже у него была. Не помогает мне его метод».
Короче, доставили они мне её в горизонтальном положении. Срочно бабулю на комбайн. Це о два – кот наплакал. Добавили малость насильно. Начала оживать. Повторно беседуем:
– От чего у вас астма?
– От простуды, милок, известное дело.
– А гипертония, стенокардия?
– На нервной почве, доктор, на нервной.
– Заново учить – дешевле прикончить, – Бутенко с огорчением развёл руками. – Но куда денешься. Тронулись. Медленно, со скрипом, да поехали. Постепенно, с моей помощью, все свои ошибки первоклассная учительница признала. Землю, – заверяла, – есть буду, а больше не промахнусь. Вдвое дольше и тяжелее ей теперь становление на метод обошлось. Это, кстати, как ни парадоксально, на первый взгляд, общий закон. Предавшему метод он даётся вдвое труднее…
– Опять довели паузу до тридцати пяти. Уехала. – Закруглялся и Бутенко. – Снова письма в райкомы, обкомы, Хрущёву, в ООН. А вторые экземпляры мне – под копирку. Борется человек. – Константин Павлович от волнения чуть было не вздохнул глубоко. – Но, когда принесли её чуть живую в третий раз, и я снова услышал, что астма возникает от простуды, в пору было хвататься за пистолет!
– Не верите? – доктор взял Воронову под локоть. – Предлагаю лично убедиться. – Они прошли в помещение лаборатории и остановились возле отдыхавшей на стуле женщины.
– Как вы думаете, Валентина Афанасьевна, – Воронова поправила загнувшийся воротник платья у больной, – от чего у вас астма? – Учительница поджала под себя испещрённые синими венками сухие ножки.
– Я когда-то, голубушка, сильно под дождём простыла… – Бутенко опрометью, чуть не сбив показавшегося в дверях очередного посетителя, выскочил в коридор. Знай он тогда, что судьба готовит ему встречу с Греховой тринадцать раз, возможно, выбросился бы в окно…».
(Алтухов С.Г. Открытие доктора Бутенко. – Роман в двух частях. Ч. 1. Уничтожение лаборатории. – Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1990. – 256 с.; С.103-109).
Клиника Бутейко http://www.buteykoclinic.ru/.

ПЕРВАЯ МЕТОДИЧКА ПО МЕТОДУ ВЛГД

«Над методичкой работали особенно упорно. Это была не первая попытка обобщения и систематизирования собранных материалов. Неофициальные инструкции по мере сил распространялись и ранее. Но из тех, которым предстояло пройти цензуру, это была первой. Она появилась перед самыми майскими праздниками шестьдесят четвёртого.
Новенькая, пахнущая свежей типографской краской. На обложке значилось: «Кандидат медицинских наук К.П. Бутенко. Инструкция для лечения бронхиальной астмы, стенокардии, гипертонической болезни и облитерирующего эндартериита методом волевой ликвидации глубокого дыхания». Сияющий доктор раздал каждому по нескольку экземпляров.
«Для врачей, прошедших специализацию в лаборатории функциональной диагностики», – стояло в скобках. Они обязаны были так написать, но не шибко-то к ним пока допускали врачей. Инструкцией предстояло пользоваться в основном самим больным.
– Будем давать только тем, кто прошёл у нас курс обучения! – громко заявил Константин Павлович. – В виде памятки, потому что без методиста всё равно никто толком ничего не поймёт.
«При многолетнем изучении на «комплексаторе» (физиологическом комбайне) указанных болезней… – читала знакомый, тщательно прорабатывавшийся ими совсем недавно текст Воронова (список болезней далеко не полон, но и он проходил с трудом. Как же! Иначе ведь будет смахивать на панацею, если много заболеваний лечит один-единственный метод. Так нельзя. Не нужно перегибать палку). Наталья Степановна покрутила методичку в руках. Даже бумагу пощупала. Нет, всё вполне реально!.. – …в лаборатории функциональной диагностики (зав. канд. мед. наук К. П. Бутенко), – двинулась она дальше по знакомому тексту, – Института цитологии и генетики (при содействии других институтов) СО АН СССР была вскрыта одна из ведущих непосредственных причин возникновения и прогрессирования названных болезней. Этой причиной оказалось нарушение дыхания в виде хронической гипервентиляции лёгких (углубление и учащение сверх нормы дыхания в покое и при движениях).
…Уменьшение количества углекислоты в организме и связанное с ним сужение сосудов и более прочное соединение кислорода с кровью уменьшают приток кислорода к клеткам сердца, мозга и других органов. Повреждают бронхи и сосуды, возбуждают нервную систему. Ухудшают сон, вызывают отдышку, головные боли, шум в ушах, приступы стенокардии. А также нарушение обмена веществ, ожирение, увеличение содержания холестерина в крови, повышение или понижение артериального давления. Дискенезию желчных путей, запоры и другие нарушения.
…Нормализация дыхания сразу же начинает ликвидировать ряд вышеуказанных симптомов». Далее сообщалось, что нормализация дыхания почти полностью предупреждает инфаркт, инсульт, прогрессирование склероза сосудов и эмфиземы. А чуть ниже под заголовком, «нормальное дыхание» был помещён график. На нём авторы попытались наглядно изобразить дыхание здорового человека. Волнообразная кривая. Вдох практически здорового человека длиться примерно две-три секунды. Выдох на секунду дольше. А автоматическая пауза до следующего вдоха, как правило, по длительности соответствует выдоху.
Наталья Степановна вспомнила, какие горячие споры разгорелись в лаборатории во время отработки этого пункта. Большинство сотрудников считало, что привести подобный график необходимо. «Если уж мы призываем к нормальному дыханию, то обязаны предоставить эталон такового», – настаивала терапевт Бубенцова.
Константин Павлович сомневался. Он поддерживал тезис об эталоне здоровья, но серьёзно опасался неправильного толкования его больными.
– Боюсь, что они слишком яро примутся за счёт этих самых секунд и отойдут от главного – уменьшения глубины дыхания путём расслабления.
Так оно впоследствии и оказалось. Но без проб и ошибок ни в какой науке (а тем более в медицине) далеко не продвинешься. И через этот этап им пришлось пройти.
Больным предлагалось в покое и при небольшой нагрузке дышать только через нос. Специально детализировалось: вдох медленный, 2–3 секунды, как можно менее глубокий (0,3–0,5 литра, почти незаметный на глаз). За ним спокойный, пассивный, полный выдох 3–4 секунды, снова вдох и так далее…Подчёркивалось, что частота дыханий здорового человека равняется шести-восьми в минуту. Тогда лёгочная вентиляция не превышает требуемых нормой двух-четырёх литров в минуту. И соответственно содержание СО2 в альвеолах составляет столь необходимые организму шесть с половиной процентов. Вроде бы все здесь было безупречно выверено. Но будущая практика показала, что уметь считать количество собственных дыханий в минуту пациент, конечно, должен. Однако прибегать к этому часто, а тем более постоянно в течение всей тренировки никак не следует. Поскольку экспериментально выявилось, что сосредоточение внимания больного на самом счёте количества дыханий ведёт его к ещё большему раздыхиванию. И частота дыханий в минуту от этого не уменьшается, а возрастает.
Но все эти поправки в методику пришли позже, с наработкой опыта. А пока лаборатория отмечала свой успех: первую легальную изданную методичку.
Раздел «Методика исправления (нормализации) дыхания» Наталья Степановна перечитала дважды. Ведь совсем недавно они потратили столько сил на его отшлифовку!
«Усилием воли больные должны постоянно, не менее трёх часов в сутки в покое или в движении (ходьба, спорт) уменьшать скорость и глубину вдоха, а также вырабатывать паузу после спокойного выдоха, стремясь постепенно приближать дыхание к нормальному (рис. 1).



Кроме этого, необходимо не менее трёх раз в сутки (утром, перед обедом и перед сном) проделывать по три-пять максимальных задержек дыхания после выдоха, доводя их длительность до шестидесяти и более секунд. После каждой длительной задержки больной должен одну, две минуты отдохнуть на «малом дыхании», – говорилось в этой весьма ответственной части сборника.
Не всё впоследствии осталось без изменений и в этом разделе. Но фраза: «усилием воли больные должны уменьшать скорость и глубину вдоха» пережила многие и многие из дальнейших нововведений.
Не забыли в инструкции и о противопоказаниях: острый период инфаркта миокарда и инсульта, терминальное состояние, нарушение психики и хронический тонзиллит. Правда в скобках пометили, что ограничения являются относительными.
Заканчивалась инструкция напоминанием об обязательном врачебном контроле и перечислением наиболее частых ошибок больных при овладении методом.
Выйдя на минуту в коридор, Наталья Степановна тут же лишилась двух из данных ей Бутейко экземпляров инструкции. Пациенты буквально выхватили их из её рук.
– Погодите, они ещё драться из-за них будут… – усмехнулся, увидев её расстроенное лицо, Константин Павлович. – Да вы не огорчайтесь, – добавил он сразу. – Печатали ведь для людей. Люди их и берут, чему здесь удивляться?...».
(Алтухов С.Г. Открытие доктора Бутенко. – Роман в двух частях. Ч. 1. Уничтожение лаборатории. – Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1990. – 256 с.; С.110-113).
Клиника Бутейко http://www.buteykoclinic.ru/.

ПОЧЕМУ ПРОБИВАТЬ ДОРОГУ МЕТОДУ ВЛГД ПРИШЛОСЬ ЧЕРЕЗ АСТМАТИКОВ?

«Мы ведь начинали апробацию метода не с астмы, а, в основном, с гипертонии и стенокардии. – Бубенцова подтверждающе закивала в ответ. – Это сейчас всё больше об астме разговор идёт. Наши противники всё остальное даже в расчёт не принимают.
Что ж, заставить астматиков неглубоко дышать в десять раз труднее, чем гипертоников. Они же и без того всё время задыхаются. И переключиться в самом начале трудного пути с гипертоников на астматиков нам пришлось не от хорошей жизни. Куда правильнее (и значительно легче) было бы предварительно набрать пакет положительных данных по гипертоникам и стенокардикам, а уж потом одолевать более высокие вершины.
Но на нашем пути борьбы при помощи метода ВЛГД с гипертонией и стенокардией неодолимой стеной встал академик Лапшин и вся его всесоюзная школа. – Лицо доктора потемнело. – Это была их вотчина! Такую преграду поставили, что мне стало ясно: пробивать дорогу методу придётся только через астматиков – больно модель яркая. Уменьшил больной глубину дыхания – и жёсточайшего приступа как не бывало. Всем видно и понятно. А гипертония… Чуть поволновался больной (естественно и раздышался сразу), – давление подскочило. Поди, докажи, что это стрессовое явление. Ни за что не докажешь.
Ну и хлебнули же мы горя на первых порах с астматиками. В лаборатории бунт самый настоящий: тяжко заставлять дышать носом людей, глотающих воздух, как рыба, ртом.
Выскакивали пациенты из нашей обители с ужасом. Там, мол, сумасшедшие сидят. Мы и так задыхаемся, а они говорят – уменьшайте дыхание. Выскакивали до тех пор, пока я не разозлился и не приказал всем подряд, без исключения, больным делать прежде всего глубокодыхательную пробу! – Бутенко хохотнул. – Вот тогда они перестали нас за психов принимать».
(Алтухов С.Г. Открытие доктора Бутенко. – Роман в двух частях. Ч. 1. Уничтожение лаборатории. – Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1990. – 256 с.; С.120-121).
Клиника Бутейко http://www.buteykoclinic.ru/.

ОЗДОРОВЛЕНИЕ НЕПОДЪЁМНЫХ БОЛЬНЫХ АСТМОЙ

«…А мой метод не пробовали? – поворачиваюсь к ассистентке: помню, она в прошлый мой приезд присутствовала на моём докладе.
– Вот, вот! – Чугунов аж просиял весь. – Нина Матвеевна, пусть Бутенко своё средство проверит. Пожалуйста, – и набрасывает мне на плечи свою белоснежную амуницию.
Ага, думаю. Уверен, что ничего не выйдет. Что ж, посмотрим.
Прошли мы в палату к Сергановой.
Мрачнейшая картина. Женщина лет тридцати, хорошо сложена (как позже выяснилось, до болезни занималась спортом), скорчилась на кровати, с хрипом и кашлем глотает воздух. Губы синющие. А рядом молоденькая врачиха по лечебной физкультуре стоит и командует: «Глу-уб-же вдох. Вы-ыы-дох. Глу-уб-же вдох. Вы-ы-дох!..».
Мне сразу на память опыты профессора Гуля пришли. Был такой деятель. Вводил астматиков в гипноз и диктовал им: «Дышите ровно, глубоко». Они при этом синели. Случалось, некоторые погибали. Списывали после на неизбежные потери.
Слева от врача ЛФК медсестра стоит со шприцем наготове. Ждёт, оказывается, только приказа.
Врач-то, хоть и командует «вдох поглубже», сама, видать, не особо в успех верит. Ну и держит сестру под рукой.
Серганова со свистом дышит. В последний критический момент лошадиную дозу лекарства ей загонят, а там уж – куда кривая вывезет.
Ведь в «адскую смесь» (так сами медики это лекарство прозвали) наряду со всей дребеденью ещё и наркотики входят. А они, как известно, по приказу Минздрава, запрещены при лечении астматиков. Кроме исключительных случаев.
Но у Чугунова-то практически все случаи исключительные. Что ему делать, если его порошок не спасает? А наркотик, коли не убьёт, то хоть временно поможет.
– Чугунов – врач старой закалки. Ну а ранешние врачи хорошо знали, что лучшее средство от астмы – наркотик. Правда, никто не знал, почему? – Константин Павлович выдержал паузу. – Но теперь-то совершенно ясно: наркотики угнетают дыхание! Уменьшают его, и приступы снимаются. Однако кроме нас об этом никто не знает! Но… Если, скажем, наркотики вводить небольшой дозой, то они могут помочь. Но у нас-то вкалывают полную дозу. Попросту вызывая паралич дыхательного центра.
Так что, применение наркотиков вредно вдвойне. Во-первых, вред наркотика самого по себе плюс угроза летального исхода. Ладно бы, другого пути не было. Но наш-то метод – сильнее любого наркотика и абсолютно безвреден!
– Вы подошли к Сергановой и что же? – поторопила доктор Воронова.
– Говорю её: «Закройте рот. Не дышите! У вас приступ от глубокого дыхания». Она, наверно с перепугу, закрыла рот. А сама в конвульсиях дёргается. Я ей: ещё, ещё. Не бойтесь, – твержу. – Не бойтесь. Уменьшайте дыхание! Ещё уменьшайте!
Полминуты прошло. Она села. Глаза широко раскрыла. Зелёные такие, зелёные. «А вы знаете, – говорит, – у меня приступ прошёл». Медсестра бросила шприц и со всех ног куда-то побежала.
У них там через палату (потом уже узнал) другая больная. Иванова, концы отдавала. Забегает медсестра в палату к Ивановой и дурным голосом кричит: «Там чудо! Товарищи, чудо!»
Ну тут ассистенты, врачи и студенты, оказавшиеся неподалёку, понабежали в сергановскую палату.
Спрашиваю Надю:
– Как себя чувствуете?
– Хорошо, – отвечает.
– А теперь подышите поглубже! – и на элфэкашницу глазом кошу.
Серганова делает два-три глубоких вдоха. Опять спазм и приступ. Я говорю:
– Уменьшайте дыхание! – Ей трудно. Тогда я слегка придержал ей грудную клетку, чтобы ограничить.
– Уменьшайте.
И… приступ снялся. На глазах у всей публики!
– Так что вы думаете, присутствующие всё поняли? Отнюдь. Через несколько недель я получил письмо от врача, наблюдавшего всю картину. К тому же я объяснял им происходящее. В результате врач написал: «…Уважаемый Константин Павлович! Пожалуйста, пришлите методику, как однократным (!), – Бутенко сделал ударение на этом слове, – надавливанием на грудную клетку снимать острый астматический приступ?»
Вот отмочил. – Константин Павлович вытер повлажневшие глаза. – Ты чувствуешь, как «всё на лету улавливают» эскулапы?
Воронова тоже посмеялась от души.
– Ну, у Сергановой приступ полностью прошёл. Да… Тут же пульс снизился. Всё пришло в норму. Однако вижу, все сидят какие-то перепуганные. Смотрят удивлённо.
И тут забегает ассистентка из другой палаты. «Константин Павлович» – чуть не на колени падает. Схватила меня за руку. Пальцы горячие. – У меня Аня Иванова погибает. Умаляю, помогите ей снять приступ!»
– А я же не знаю, что там за Иванова, – в голосе доктора появились жёсткие нотки. – Может, просто пакость какую-нибудь хотят подстроить. Типа подсадной утки, которой приказано изображать приступ. Такую, естественно, из него не выведешь, как не старайся.
Спрашиваю Серганову:
– Вы её знаете?
– Да! – подтверждает. – Такая же, как и я, тяжёлая, – говорит, а у самой щека от волнения подрагивает. – Мы с ней вместе решили выкрасть снотворное. Большую дозу. И выпить ночью.
– Тогда вставайте и пойдёмте к ней вместе, – предлагаю.
– Да что вы?! Если я только на пол встану, у меня тут же будет приступ, – и такой ужас в голосе.
– Не будет! Не будет, только не дышите глубоко. – И поддерживаю её рукой немного снизу грудной клетки. – Константин Павлович весело взглянул на Воронову. – Она нагнулась. Надела тапки. Приступа нет! Два шага ступнула. Приступа нет! Взял её под руку. Вывожу в коридор. Смотрю – она зашагала. Идёт себе по коридору. А рядом заведующий отделением оказался. И вот он видит нас спокойно идущих по коридору и мирно беседующих.
Видимо, он глазам своим не поверил. Они у него дико округлились. И страх в них неописуемый. Гляжу, а он себя пощипывать начал. Не сниться ли ему всё это.
Заходим мы с Сергановой в нужную палату. Аня – измученная, бледна, как мел, женщина на кровати на корточках сидит. Задыхается.
За ним целая свита врачей, ассистентов, больных в палату набилась. Ждут, что получиться. Я снимаю у Анечки приступ.
Дал ей чуток оклематься. На белый свет по-человечески взглянуть. Она давай халатик застёгивать. Народ же кругом.
– Теперь подышите глубже! – командую. У всех на глазах снова вызываю приступ. И уменьшением глубины дыхания повторно его снимаю. Анечка в слёзы. Руку мне целует. Палата, как улей, загудела.
– Буду здесь три дня, – говорю Ивановой и Сергановой. – Послежу за вами. Только, чтоб тренироваться, как следует! – Излагаю им методику, а слушают все присутствующие. – Меряйте пульс, максимальную паузу, – напоминаю напоследок.
Зашёл ненадолго к Чугунову. Оповестил о результатах своих действий. Степан Фёдорович, таким неожиданным поворотом событий крепко к стене прижатый, пообещал через три дня учёный совет созвать. Чтобы я исцелённых больных продемонстрировал.
Я, конечно, Серганову и Иванову не бросаю. Хожу к ним регулярно. Консультирую. Чугунов, понятно, надеется, что на таких тяжёлых больных метод обязательно даст трещину. Ну, удалось на время снять приступ. Но надолго-то, мол, заряда не хватит! А того не разумеет (как, впрочем, и многие из их учёной братии), что чем сильнее болен человек, тем успешней пойдёт при помощи ВЛГД его излечение.
Отступать же больному некуда! Всё перепробовано. Следовательно, он проявит максимум усилий, и соответственным будет эффект. Короче, Анечка с Надей так прилежно уменьшали глубину дыхания, что у них уже на второй день пошли реакции очищения…
Члены учёного совета, пришлая публика Анечку с Надюшей во все глаза рассматривают: «Невероятно. Гипноз какой-то!» – слышу реплики за спиной. Так за чудо и постановили считать. Не за научный факт, заметь, подтверждённый многократными исследованиями, не за яркое доказательство действенности метода ВЛГД. А за чудодейственное исцеление. Скорее всего, мол, психогипнотического временного характера.
– Вот подлецы! – со свойственной ей прямотой выпалила возмущённая до предела Воронова. – Ну, а рядовые врачи? Сами больные?
– Рядовые врачи на шефа со страхом взирают. Глыба. Авторитет! Больные же после моего отъезда учинили самый настоящий бунт на кафедре Чугунова. Лечите, дескать, методом Бутенко! Ну, те, кому положено, пришли к Фёдору Степановичу. Всё доложили.
– Как?! – возмутился академик. – Бунт?! Закрываемся на ремонт! Всех недовольных выписать!
– После якобы срочного потребовавшегося ремонта набрали абсолютно новый состав. Чтобы малейшее инакомыслие в зародыше вытравить! Ещё чего не хватало. Выбирать они себе способы лечения будут… Вот так-то!
Меня Степан Фёдорович не забыл. Вдогонку написал письмо в Сибирское отделение. Мол, был тут у нас Бутенко с сумасбродной идеей… Чугунный шар бросил мне в спину профессор Чугунов».
(Алтухов С.Г. Открытие доктора Бутенко. – Роман в двух частях. Ч. 1. Уничтожение лаборатории. – Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1990. – 256 с.; С.126-132).
Клиника Бутейко http://www.buteykoclinic.ru/.

РЕАКЦИИ ОЧИЩЕНИЯ НА МЕТОДЕ ВЛГД

«…Да, да, – подтвердил доктор, заметив, что Воронова удивлённо подняла брови. – Мы в методичке записали, осторожности ради, что у тяжёлых больных в период со второй по восьмую неделю, а иногда и позже на фоне общего постепенного улучшения состояния временно возвращаются некоторые симптомы болезни, что является следствием её ломки. Но это не догма.
В лаборатории, и ты тому свидетель, наблюдались случаи наступления реакции очищения уже через несколько часов после начала тренировки дыхания. Всё зависит от интенсивности занятий и тяжести заболевания.
Вообще это интересная вещь – реакция очищения. Десять лет с момента открытия болезней глубокого дыхания я о так называемых чистках сам ничего не знал. Больные, понятно, тоже о них представления не имели, и всё шло довольно гладко. Никто ничего не боялся.
Ну, подумаешь, проявиться небольшое послабление желудка. Моча пойдёт несколько иного цвета. Слюна может пойти пообильнее. Сон нарушиться на какое-то время.
– Не говорил об этом, и не было страха, паники у пациентов. А уж когда я сам всё по теоретическим полочкам разложил, обосновал – пришлось предупреждать. И вот ведь парадокс, – Бутенко всеми пятью пальцами левой руки взлохматил свою русую шевелюру. – Добавочное знание о процессе протекания выздоровления пошло во вред больным!
Наталья Степановна вопросительно подняла глаза.
– Побаиваться начали. «Неужели может пойти моча с кровью? А не захлебнусь ли я слюной? Не будет ли это вредно?» И пошло, и поехало. Вопрос за вопросом. И подсознательное переживание. Тревога. Потом-то, когда во вкус войдут, так даже требовать с методиста эту самую слюну и насморк начинают. Почему долго не идёт? А вначале – психологический барьер. Некоторых, тех, у кого ещё есть выбор, бывает, и отталкивает.
Суть же реакций очищения довольно проста. Глубокое дыхание нарушает обмен в клетках. Создаёт кислородное голодание. Приводит к выведению из организма полезных солей (натрия, калия, магния, кальция, фосфора) для компенсации сдвига внутренней среды в щелочную сторону. Почему происходит сдвиг в щелочную сторону, думаю, ты знаешь, – доктор написал на листке химическую формулу и пододвинул его Наталье Степановне.
Растворённый в воде углекислый газ – не что иное, как угольная кислота. А поскольку глубокое дыхание приводит к дефициту углекислого газа в организме, то, естественно, происходит подщелачивание внутренней среды. Глубокое дыхание извращает иммунные реакции, так как ведёт к накоплению в организме недоокисленных продуктов и веществ, которые в соприкосновении с внешними аллергенами дают аллергические реакции.
На нашем методе при ликвидации глубокого дыхания нормализуется обмен веществ. Улучшается деятельность выделительных органов, что и приводит к очищению организма. Это очень полезный процесс. Но, к сожалению, он может протекать несколько болезненно, фактически и напоминает болезнь раскручивающуюся наоборот. Слабонервные, бывают, пугаются. Но чистки идут не постоянно, а на рубежах контрольной паузы: 10, 20, 40 и 60 секунд. А их-то ещё нужно достичь, этих рубежей! Некоторые достигают месяцами…».
(Алтухов С.Г. Открытие доктора Бутенко. – Роман в двух частях. Ч. 1. Уничтожение лаборатории. – Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1990. – 256 с.; С.130-131).
Клиника Бутейко http://www.buteykoclinic.ru/.